[indent]Хва касается кончиками пальцев своего лица, смахивая предательски навернувшиеся обжигающие слёзы вперемешку с падающими кристально-чистыми [но такими стылыми] с неба снежинками. Этот контраст температуры подобен коктейлю «Hot Toddy» — с горячим прикосновением, но холодным послевкусием.

[indent]В его ягуаре от переполняющего спектра эмоций становится слишком душно в эту зимнюю ночь. Настолько, что он даже пользуется удобной для летнего времени функцией опускающегося верха своего автомобиля. Пак не обращает внимания, что после сих манипуляций теперь его знобит так, что зуб на зуб не попадает, а всё тело пронзает от морозного, безликого, нервного потрясения. Бармен кидает взгляд на приборную панель, на которой в самом углу лежит крошечный гербарий из засохшего, застывшего распустившимся цветка, что сохранил на память о той самой роковой встрече, и только ещё сильнее впивается руками в кожаную оплётку руля, держась крепче. Будто его это остановит от случайного, не приведи дьявол, выпадения через лобовое стекло из-за собственной выкроенной им же жизни. Он мчит по дороге со скоростью…даже смотреть не хочется с какой, зная, что обязательно получит по почте штраф за свою фривольную прыть. Ему всё равно, Пак там больше не живёт, а останки Мияви давно стёрты в прах на лесопилке. Платить за грехи водителя, играющего с законом, будет некому.

[indent]Пункт назначения Хва — один бар, почти такой же, где он сам работает, только с небольшим не совсем легальным сюрпризом, скрывающимся под маской казино. Не только люди любят перевоплощения, ещё и недвижимые здания виновны в подобном мастерстве. Под визг тормозов, наконец-то паркуя машину, Пак рьяно врывается в помещение, целенаправленно выстукивая каблуками ботильонов на высокой платформе к барной стойке — местному справочному «открытому окну», что напичкан самой разной информацией.

[indent]— Ничего себе, какие люди, Пак Сонхва! Какими судьбами тут?, —

[indent]Хвасон машет ему рукой, отвечая что-то неравнозначное, похожее на «вьюжным ветром занесло». Здешний бармен, Бобби, сразу радушно улыбается Хва. Они оба знакомы ещё с тех времён, когда Пак только устроился работать к Йеджи, пока Боб окончательно не уволился и не перешёл на новое место. Именно он обучил Сонхва всему, что умеет, даже навыкам факира в стиле «огнедышащий дракон» для эффектного представления.

[indent]— Что тебе налить? Может, чего покрепче? Или просто водку с тоником? А, хочешь, достану для тебя свой фирменный рецепт коктейля из закромов? —

[indent]Продолжает не униматься тамошний бармен, ловко выставляя перед Хва натёртый до блеска пустой стакан, чтобы тут же налить любой напиток, который Пак выберет.

[indent]— Спасибо, Бо, ничего не нужно, — Сонхва обессиленно раскачивается, вымученно улыбается и плюхается на стул, роняя остатки снежных хлопьев, начиная теребить край куртки, скрывая тремор своих рук. Его всё ещё передёргивает от стужной атмосферы после улицы. Во рту у Пака пересохло, он бы не отказался хотя бы от одного глотка воды, но напрягать коллегу не осмеливается. Ему сейчас вообще очень трудно решиться на что-то, особенно на диалог, но ради Хонджуна, Хва обязан пересилить себя. Пак должен узнать, где он сейчас находится. Надеясь, что услышанные новости про ужасный обстрел и многочисленные трупы окажутся чьим-то неудачным розыгрышем. Не просто неудачным, а жестоким, низким и отвратительным кошмаром.

[indent]— Послушай, Бобби, а ваш босс сегодня здесь? Я могу его увидеть?, — Сонхва издаёт хриплые, даже жалкие звуки. Он не узнает собственный голос, начиная елозить на стуле, вытягиваясь выше, обеспокоенно смотря по сторонам, выглядывая в мутной толпе знакомую бейсболку бренда «Volcom TAKE IT HIGHER TRUCKER», леопардовый берет или яркую бандану. Но, увы. Даже никакой широкополой шляпы марки «Balmain», в которой Хон смотрелся бы особенно экстравагантно. Как всегда. Кажется, Сонхва свой гардероб не знает так хорошо, как его. Он слишком одержимо мониторит всевозможные соц.сети господина Кима в последнее время. Даже, если они закрытые. Для Хва они почему-то всегда в открытом доступе.

[indent]— О, нет. Его нет, —

[indent]От ответа Бобби, Пак едва удерживается на своём месте, ему становится нечем дышать, пульс пропускает удар, потом ещё один, экстрасистолия, Хва ощущает, как земля под ним буквально низвергается под ногами, засасывая в вулканическую воронку ада. Ещё чуть-чуть и Сонхва упадёт позорно в обморок. Именно так и погибают люди от неудержимо бушующего страха потерять кого-то близкого, да?!

[indent]— Он у себя дома, взял выходной, —

[indent]Невозмутимо продолжает Бо, отвлекаясь на клиента, пока Пак борется с головокружением и настигающей его панической атакой. Теперь Хва пялится на здешнего бармена как на самого последнего придурка в этом мире. Нельзя же так пугать!

[indent]— Адрес! Срочно!, —

[indent]Пак подрывается со стула в стремительном, бешеном аллюре, перекрикивая даже самый громкий бит музыкальной системы с интерпретацией песни Майкла Джексона «Beat it» в баре, не обращая внимания, как перевсполошил всех в округе своей необоснованной истерикой. Бобби от такой экспрессии аж подпрыгивает на месте, не ожидая, что Хва вообще умеет рявкать в принципе на людей. То ли взгляд Пака слишком несчастный, то ли сам Пак похож на какого-то одержимого дозой больного наркомана, которому нужен его желанный допинг, но Бо диктует местоположение своего босса. Потому что где-то в своём подсознании понимает — это необходимо.

[indent]Сонхва не обращает внимания на то, что район, куда он приезжает, элитный, благородный, даже модный. Бармен просто движется вперёд, прёт напролом, готовый рыть землю всем, чем можно, если будет нужно, настоящий бульдозер. Охраннику, который следит за местной территорией и жильцами, оказывается достаточным названных имени и фамилии к кому приезжает Хва, так что пропускает он его без проблем. Хотя Пак уже заведомо настроен агрессивно и готовым ввязаться в спор, дабы проникнуть в обитель к Киму. Во чтобы то ни стало. Чтобы удостовериться, что он и правда жив, отдыхает в своём доме.

[indent]Спустя некоторое время, оказываясь ровно перед вратами в обитель босса Бо и ко, Сонхва наступательно и борзо давит в дверной звонок, прислушиваясь к шагам за преградой в виде порога и проёма между ними. Неужели тот охранник не предупредил, что к господину Киму едет гость? Не получив мгновенного ответа, спустя пару секунд, Пак нетерпеливо стучит ладонью по дверной поверхности, забывая о том, что сейчас очень поздно и о том, что нельзя быть таким навязчивым. Совершенно не думая, что человек может просто забываться сном в такой час.

[indent]Но, как только ему наконец-то открывают, как только Хва видит, кто именно стоит перед ним, Пак не выдерживает. Чтобы удостовериться, что это не его иллюзорные грёзы, а Хон — из плоти и крови, бармен набрасывается на него, не замечая ничего вокруг: ни в чём Ким одет, ни что он ему говорит. Сонхва кидается ему на шею, заключая в свои объятия, притягивая к себе как можно крепче, боясь, что тот исчезнет, испариться мерцающей пылью в воздухе, растает, как фруктовый лёд в спёртый, давящий зной. 

[indent]— Хонджун, — ласково шепчет Пак, опаляя его ухо. Уста Сонхва спускаются вдоль по гладкой коже скулы Хона, замирая в уголке его губ. Он наконец-то освобождённо выдыхает израненной птицей, которой удалось вырваться на волю от многократных, острых как шипы гонений, попадая в капкан своего родного пристанища. — Я так испугался, что больше никогда не увижу тебя, Хонджун, — Хва запускает свои пальцы в его волосы, с нежностью бережно поглаживая пряди, путаясь в них, зарываясь ещё глубже. И сейчас Пак впервые за эту ночь чувствует себя в безопасности, рядом с ним, в его руках, не думая ни о чём и ни о ком, только о нём — о Ким Хонджуне. Ведь именно в нём он осязает ту самую радость, мысли о нём, его близость делают Хва самым счастливым.

[indent]Сонхва не знает, сколько они так стоят в обнимку. Внутренняя дрожь не утихает, от неё вибрирует всё тело, так он ощущает порой свою энергию, ток, текущий по венам вместе с кровью. Но сейчас это невысказанная и нарастающая истерика, которую Пак всеми силами пытается сдержать. За всё то время, что они не виделись, Сонхва наконец-то может полностью расслабиться рядом с этим мужчиной, и каждое прикосновение Хонджуна о его собственное тело воспринимает как сигнал: можно выдохнуть, не нужно держать лицо, можно опустить плечи, если устал. Он долго учился не скрывать свои чувства и эмоции и не только быть откровенным, а позволить себе испытывать их. Эти последние несколько суток Хва провёл в аду, но еще в большем аду их провел Ким, поэтому позволить себе сейчас его поддержку нельзя — его самого нужно поддержать.

[indent]Пак, если честно, и подумать не мог, что потребность в Хонджуне станет настолько сильной, жизненно важной, что не поддастся законам логики и физики. Хвасон, если честно, и предположить не мог, что станет возможным скучать по Хону, даже когда он прямо сейчас рядом, так близко.

[indent]Потому что Хонджуна за всё это время было так ничтожно мало. Смертоносно мало.

[indent]Особенно чертовски мало было этих моментов, когда можно ласкать пересохшие губы своими и ловить короткие выдохи, слишком мало времени на то, чтобы перехватывать его уста, красть их у него и не разрывать поцелуй, пока не закончится дыхание. Слишком мало времени, даже когда его достаточно. Пак не осознаёт, насколько за это время стал жадным до всего: прикосновений, поцелуев, разговоров. С ним.

[indent]— Не получится не волновать, ведь ты давно уже меня волнуешь, дорогой, — Хва давит тяжелый вздох, прикусывает влажные губы Кима, спуская ладони с волос Хона, чтобы провести ими по шее, плечам, вниз, вдоль по рукам. Нужно объяснить свой приход к нему, растолковать излишнее треволнение, доказать, что это не просто визит какой-то вежливости, спрошение о состоянии здоровья, что на самом деле всё очень серьёзно. Крайне. Серьёзней некуда.

[indent]— Хон, Хон-д-джун, — спотыкается Пак о выжженные у него на сердце буквы имени, ставшего таким родным. — Я пришел сюда, потому что не могу больше жить без тебя. Я пришел сюда, чтобы сказать тебе, что хочу быть только с тобой. Мне кроме тебя никто не нужен, понимаешь?!, — выпаливает Пак, решаясь наконец-то признаться в своих чувствах, высказать сразу всё то, что пытался так долго отрицать после той самой первой встречи.

[indent]Ему становится будто бы легче, словно он только что сбросил тяжёлый, неподъемный груз с высоченной скалы. Бармен даже улыбается своей привычной открытой улыбкой, обнимает руками кимовское лицо и несколько раз с силой целует в губы, оставляя на них тавро печати со своей душой. Он так благодарен Хону, что тот его не отталкивает, не прогоняет, а наоборот заботится о нём, учтив и интеллигентен. Как всегда. Настоящий джентльмен. Именно такой мужчина рангоутом пронзил насквозь его грудную клетку, влюбив в себя.

[indent]— Я никуда не поеду, ни с каким водителем. Буду ночевать сегодня здесь!, — протестующе и возмущённо выдаёт Хва, осталось ещё в довершении всего капризно стукнуть каблуком по полу, но удерживается, стихая. — Можно?, — понизив голос на полтона, робко интересуется Пак, неловко переминаясь на месте с ноги на ногу. А вдруг нельзя? Вдруг Хон не разрешит? Но Пак сомневается лишь долю секунды, прежде чем вновь обрести уверенность в себе, незнамо откуда взявшуюся.

[indent]Хва немного отклоняется, не размыкая рук, скользит губами по виску, ерошит волосы по линии их роста, запечатлевает целомудренный поцелуй на лбу, пугаясь тому, насколько он горячий. Вообще Ким сам по себе безумно горячий, но сейчас его кожа буквально болезненно пылает, как при пирексии. Сонхва испуганно распахивает свой взор и впивается глазами в тёмно-коньячные омуты.

[indent]— У тебя что жар? Господи, мой милый. А дома есть антипиретики?, — вопрошает Хва волнительно, начиная тут же скидывать с себя ботильоны, оставляя их в коридоре, продолжая стягивать верхнюю одежду. Пак порывисто снимает с себя куртку, кидая её небрежно на крючок для вешалки. Бармен хватает Хонджуна за руку, с отчётливой решимостью вместе с ним проходя дальше в его апартаменты. Хва движется уверенно, словно был в этой квартире раз сто не меньше, хотя на самом деле здесь впервые. Но чисто по инерции шествует на кухню, оказываясь правым в её местоположении. К тому же старший помогает ему сориентироваться.

[indent]Пак усаживает Хона на стул, меж тем, опешив, пытается найти в его доме аптечку, открывая столовые шкафы как электровеник. Но, то ли слишком переживает, то ли пугается сам от своих чрезмерно рыскающих действий, поэтому перестаёт заниматься этим, пока не перевернул весь дом Кима. Хва бросает взгляд на стол, заметив телефон хозяина квартиры и подлетает к нему. Нужно попросить кого-нибудь помочь. Например, того самого водителя. Пак не может спуститься лично в аптеку [не знает где она в этом районе], к тому же не в силах оставить Хонджуна одного.

[indent]— Да, босс!, — резво отвечают на том проводе сразу после первого гудка.

[indent]— Алло, здравствуйте! Нет, это не босс, это…, — Хва замолкает на мгновение, не зная, как себя представить человеку, чтобы тот выполнил просьбу Пака за считанные секунды. Они с Хонджуном ещё не обсуждали, кем приходятся друг другу, но ответ ведь, итак, очевиден, правда? Поэтому Пак решается сделать ещё один шаг навстречу первым. Теперь уже более убеждённым в данном обстоятельстве. — … это его парень. Вы сможете купить жаропонижающее?, — заканчивает разговор Хва, кладя трубку аппарата обратно после подтверждения. Пак с беспокойством разглядывает Кима, размышляя над тем, чем вообще за целый день его любимый сердцу человек питался. И питался ли.

[indent]— Ты вообще ел сегодня хотя бы что-нибудь?, — задаёт Хону вопрос Пак и огибает стол, оказываясь на стороне, рядом с плитой, по-хозяйски осматривая будущее поле деятельности. И лучше не отвечать Паку «нет», иначе он и без того уже вовсю окидывает Кима суровым взглядом, словно не смотрит, а шлёпает по заднице. — Так, знаешь, что, моя вселенная, лучше-ка я тебя покормлю, — строгим, отчасти каким-то чуть ли не преподавательским тоном, оглашает свой вердикт Хва, делая поспешный вывод на тему того, что Ким вряд ли поднимался из постели, чтобы поесть. Почему-то ему кажется, что Хонджун этого вообще не делал.

[indent]Пак наклоняется, раскрывая нижний шкаф кухонного комода, извлекая оттуда кастрюлю. После включает воду, наливая туда воды и тянется обратно к верхним дверцам, над своей головой. — Где тут у тебя лапша? Ага-мс, вот она, — перебирая пачки с крупами, бармен находит ту, что с макаронными изделиями. Готовить Хва обожает и умеет, так что всегда предпочитает изображать экспромт. Сегодня он задумал что-то вроде супа со специями, которые только ему удастся обнаружить.

[indent]Для Пака стало маленькой победой вооружится сковородкой и кунжутным маслом, на которых он продолжит свои кулинарные фокусы. Сонхва находит в холодильнике овощи, которые только есть, тщательно перемывает их, меж тем подготавливая к последующей готовке блюда.

[indent]— Скоро твой водитель привезёт парацетамол. Нужно сбить температуру и обязательно поесть, договорились?, — Пак начинает мелко шинковать заготовку из ассорти овощных культур,  сосредоточенно закусывая свою нижнюю пухловатую губу, увлекаясь процессом.

[indent]Хва знает только один секрет от любой панацеи — поцелуи Хонджуна. Сам старший об этом, кстати, даже не догадывается. Пак хочет прильнуть к нему, как можно крепче, прорваться к самому сердцу, сгрести горстями, сорвать гроздьями, обнять сильнее, чтобы уменьшиться до размера атома, проникая в каждую клетку. Слипнуться лицами, силуэтами, в одно целое. Именно этот рецепт от всех болезней и готовит Хва на кухне у Хонджуна.

[indent]Пак рьяно помешивает смесь из нашинкованных им овощей на сковородке, на секунду застывая. От слов Хонджуна, от его бережных касаний кончиков пальцев будто умелого виолончелиста по своим ребристым рёбрам, из которых знойным водопадом льётся томительное самозабвение, расползается плетьми весенняя любовь. Бармен растворяется в этих сладких ощущениях, послушно извиваясь в направлении участливых рук Кима. От вопроса старшего раскаленно жарко. Будто самого Хва сейчас погрузили на дно сотейника, в котором младший сейчас готовить поздний ужин, и теперь устраивают для него самую настоящую эмоциональную карусель. Пак хочет сразу выпалить Хону «да», тут же, бесповоротно согласиться жить вместе, повернуться к нему, крепко обнять, увлекая в самый долгий поцелуй, на какой только способен, но бармена охватывает страх недосказанности. Он ещё не всё ему про себя сказал. У Хва есть пёс, Кинг, а вдруг у Кима аллергия на собак? Хонджуна нужно предупредить о том, что у Сонхва есть неугомонный питомец, который между прочим ещё тот невоспитанный шпана.

[indent]— Хон, но ты ещё ни разу не пробовал мою стряпню, вдруг тебе не понравится, как я готовлю?, — старается пошутить Хва, чтобы как-то разрядить обстановку, возвращаясь к готовке блюда, сжимая пальцами рукоятку деревянной лопатки. В квартиру стучат и Пак уже было хочет пойти открыть дверь, но его парень опережает. Младший качает головой, провожая взглядом этого непоседу. «Мой парень» — тихим шепотом себе под нос. Словосочетание, что повисло огнестрельными выстрелами в воздухе, абсорбируясь в этой квартире, заползая в каждый угол. Даже когда болеет старается вести себя как ни в чём не бывало. Но Пак не может не уловить слабость в его походке и до боли прикусывает себе щёку с внутренней стороны. Пак бы и сам пошёл открыть дверь. Кажется, он запросто найдёт общий язык с Кингом. Тот точно такой же хулиган.

[indent]Как только Хонджун возвращается обратно с пакетом лекарств, у Хва уже почти всё готово. Все его рецепты легкие и незамысловатые, от мамы, обычная домашняя кухня простой семьи. Повторить любое такое блюдо не составит труда — но если кто-то осмелится помимо него хоть когда-либо накормить по его методике Хонджуна, пока Хва сам будет на работе или в отъезде, — человеку несдобровать. В лучшем случае Пак просто закатит грандиозный скандал, — в худшем — оскорбится настолько, что еще месяц никто не сможет спокойно работать. Хотя Хва очень добрый человек, заботливый и милый, но для себя сделал один очень важный вывод — у него тоже есть табу. Его душевное эмбарго, сердечная санкция и любовное вето.

[indent]Пак не может сдержать улыбки, смотря как Хон изучает инструкцию [между прочим, вверх тормашками]. Такой забавный. — Запей, пожалуйста, моё храброе солнышко, — бармен наливает стакан фильтрованной воды комнатной температуры в длинный, продолговатый стакан, что также достаёт из ягодного шкафчика, как и другую посуду. Хва созерцает с восхищением старшего, вдруг кое-что импульсивно вспоминая. Пак ещё когда готовил, обратил внимание на лёгкий озноб Кима, но не хотел оставлять без внимания шипящие как колдовское зелье яства, сетуя на то, что они могут пригореть. А тогда точно провал неизбежен.

[indent]Сонхва ставит готовый суп перед Хонджуном, коротко целует его в макушку и почти беззвучно отлучается, без лишних слов и комментариев таинственно теряясь в его квартире. Он хочет, чтобы его парню было комфортно, он хочет окружить его вниманием со всех сторон, он хочет его холить и лелеять. Хочет стать для него самым лучшим на свете, хочет любить его. Хотя он уже его любит. И очень даже давно.

[indent]Пак возвращается с тёплым, пушистым пледом, который нашёл в хозяйской спальне. Ему чуточку стыдно за такую вольность, поэтому на лице Хва теперь красуются позорные красные половинки яблочек смущения. Бармен кутает Кима в покрывало, словно в кокон, что тот теперь больше напоминает пышную гусеничку. Сонхва от этой картины порывисто хихикает, издавая звук, подобный мяуканью котёнка и присаживается рядом с Хоном, подогнув одну ногу под себя. Пак зачерпывает ложкой бульон и осторожно дует на него, остужая. За это время как раз блюдо остынет — сейчас оно только что приготовленное, обжигающее, нельзя есть такую пищу. Хва бы не хотел, чтобы его парень повредил себе нёбо и язык. Пак чувствует, как любимые карамельно-каштановые глаза сейчас следят за ним неотрывно, и Сонхва тоже бессовестно это делает, наблюдает за Хонджуном, ласково расплываясь в улыбке. Будто она присобачена на его устах суперклеем «момент». Пак не может перестать улыбаться. Они оба не упускают шанса полюбоваться друг другом.

[indent]Пак едва касается краешком губ супа, проверяя степень нагретости. Убеждаясь в том, что пищу вполне себе можно принимать, Хва поворачивает ложку в сторону Хона, осторожно водружая её в его руку. Ему хочется трогать Хона, задевать невзначай, осязать единство их кожи. — Если ты не будешь есть, я тебя укушу!, — Пак заявляет это на полоном серьёзе, убирая с лица улыбку, напуская на свой анфас самое строгое выражение, на какое только способен. Кажется, Киму, это наоборот понравилось. Ах, вот, значит как?! — Я не шучу, мой дорогой! Смотри, — Сонхва приближается ближе к Киму, осмелев, хочет было прикусить его за шею, но вместо этого, в самый последний момент, пугливо моргает, уходя на попятную. Его силуэт неустойчиво покачивается в сторону, чуть было с грохотом не заваливаясь со стула прямо на хозяйский пол. Не стоило присаживаться на собственную ногу. Хва не понимает как это происходит, но ловкие руки Хона успевают подхватить его в момент падения. Правда, не без происшествий. Пак роняет голову вниз, к бёдрам Хонджуна, утыкаясь ему прямо во внутреннюю сторону бедра. Со стороны, наверное, зрелище то ещё. Хва не обратил внимания, зашторены ли шторы в хозяйской квартире?? Соседи бы явно всё неправильно поняли! Но, и это ещё не всё. Пак вместо того, чтобы, тут же сесть нормально, прикусывает кожу Хонджуна аж через домашние штаны. Не больно, конечно, но достаточно, видимо, у Хва сработал персональный гиджиллинг и мания к старшему. Хона спасло только то, что он сидит на своей потрясающей филейной части. Зато Паку этот провокационный и очень двусмысленный выпад даже понравился. Он аж настолько увлёкся процессом и совсем позабывает, что его разделяет ткань от нежной обнажённой кожи. Хва настолько потерялся, что мягко проводит языком после своего жалящего захвата, вспоминая, что слишком замечтался!

[indent]— Аг-х! Счастье моё, извини, я нечаянно, — Пак вихрем возвращается в прежнее положение не просто зардевшись, а густо покраснев, виновато распахивая свой невинный взор. Но вина длится не долго. В глазах Пака сияют искры бенгальским огнём. Ему, в общем-то не стыдно. Ему, в общем-то даже понравилось быть в таком положении, пусть и на секунду другую.

[indent]— Экх-м, я согласен, Хонджун, — тараторит как ни в чем не бывало бармен. Он ласково гладит своего парня через ткань домашней одежды, ведя от плеча по руке. Сердце пропускает удар, стоит ему только почувствовать его твёрдые бицепс и трицепс. Кто знает, возможно Ким может одним коротким движением свернуть шею недоброжелателю. Но сейчас Пак думает о том, что если бы он мог, то забрал бы себе недомогание своего парня, честное слово. — Я согласен остаться с тобой даже после конца мира, на вечность и на все другие жизни, — потому что Пак понимает и осознает, что их встреча не просто какая-то там влюблённость, их встреча — судьба, настоящая любовь, которая проверена веками и летоисчислениями, когда они даже ещё не появились на свет. Их любовь — коллайдер, разорвавшийся на планете с их выкованными временными именами.

[indent]— Не слишком горячий?, — интересуется Хва, пока Хон занят поглощением еды. — Кстати, а как ты относишься к собакам? У меня есть пёс, Кинг, я подобрал его на улице, возле работы в свою смену, — Сонхва замечает пёстрые сложенные листы бумаги на столе [возможно для антуража или какого-то творчества], берёт один лист из яркого, крапивно-неонового цвета, начиная складывать оригами. Он умеет изображать многие фигурки, но сейчас решил смастерить лягушку. — Когда мы с тобой познакомились, я как раз убежал жить в бар, где сейчас тружусь. Спас этого пса и, получается, отчасти себя, — Хва загинает один из нижних углов треугольника вверх, наискосок, чтобы получилась задняя пара лапок. Пак действует методично, сосредоточенно, высунув кончик языка, перекатив его в уголок своих губ. Как только «игрушка» готова, Хва аккуратно нажимает на сгиб в задней части, пружиня, чтобы поделка прыгнула в сторону к старшему. — Ой!, — Пак немножко прыскает от смеха, когда его поделка едва не угождает Киму в тарелку. Он чуточку не рассчитал траекторию, просто хотел рассмешить его и поднять настроение.

[indent]«Цвета такие живые, что ты почувствуешь вкус», — так частенько говорил Хва его отец. Только Пак никогда не понимал, что это означает.

[indent]Зато теперь осознает, как прав был его родственник.

[indent]Ведь рядом с Хонджуном у Сонхва мельтешит калейдоскопом буйство красок перед глазами, смесь ассоциаций, образов, звуков, запахов и вкусов. 

[indent]Белый. Как накрахмаленное полотно рубашек его парня из гардеробной, мимо которых Пак не смог пройти, когда искал для Кима тёплый плед. Это свечение отдается шёлковой гладкостью, сдавливает лёгкие обжигающей свежестью чистоты, растекается по языку сладостью воздушного пломбира, что от одного только представления Хонджуна в этой тонкой одежде, хочется тут же содрать её с него, разорвать, до треска ниток и падения пуговиц со звонким стуком на пол.

[indent]Жёлтый. Как яркие световые лампочки в квартире Хона, описывающие вокруг них круги. Такие же были в ванной дорогущего особняка его дяди, где ещё ребенком Пак промывал свои первые раны от содранных в кровь коленок от удара с грязным асфальтом. Такие же были в картинной галерее Чикаго, куда Сонхва убегал, чтобы попробовать написать, скопировать особенно полюбившуюся ему картину. Такие же блики отражаются в зрачках его парня, зажигаясь каждый раз ещё ярче, с новой силой, когда Хонджун перехватывает его взгляд.

[indent]Коричневый. Как цвет ремня, который Пак впервые тронул в ту их встречу на Киме, едва невесомое касание пряжки подрагивающими пальцами, сдерживая при этом желание разорвать. Тёплый рыжевато-коричневый цвет… Острый запах похоти и адреналина, бешено колотящееся сердце. Его стук в ту ночь с их знакомства до сих пор словно эхом разносится по грудной клетке, прошибает разрядом кисти Хонджуновских рук, когда он сейчас цепляется, прижимаясь ближе. Жар кожи Кима ощущается даже через домашнюю одежду. Цвет летнего, золотистого загара. Цвет его первого портфеля. Цвет кобуры Хонджуна, которую Пак случайно видит в его доме между делом. 

[indent]И наконец-то…

[indent]Красный. Он должен ассоциироваться с тортом, скажем, «красный бархат». Но для Хва красный — это всегда цвет крови. Цвет крови и ярости. Темно-красная пелена перед глазами, разбитые в хлам окровавленные костяшки, тяжелый запах сворачивающейся крови, который невозможно спутать ни с чем. Металлический привкус на языке, соль и горечь. Красный цвет для Пака горчит, цвет соли и гнева. Блестящая сталь, частицы пороха, оглушающий набат выстрела, осколки тончайшего стекла, крошащегося под ступнями, «розочка» из бутылки и распоротая шея — все это красный. Красный. Красный. Это лавина, волна, девятый вал, цунами подбирается все ближе.

[indent]Но сейчас всё стало иначе, сейчас красный — это любовь. Это расцветающий маком след на щеке Хва от укуса Хона. Один глубокий вдох — и шаг навстречу темно-красной волне, что струится по венам, как одержимость, с каждой секундой заполняя его существо все сильнее. Сонхва теперь ничего не сможет остановить, ничто не сможет сдержать — и это чувство настолько упоительно, что даже мышцы сводит от предвкушения принять в себя всю любовь и поделиться ей.

[indent]— Тогда, если ты не будешь против, то я прям завтра вас и познакомлю, — вообще Хва если честно, то даже не переживает по поводу своей собаки. И пусть пёс не со всеми ладит, постоянно облаивает незнакомцев и не подпускает к Паку. Но, что-то ему подсказывает, что с Кимом таких проблем не возникнет. И кто знает, может, они настолько подружатся, что Сонхва станет ревновать. Или уже это делает. «Мы», — смакует Пак, а собственное сердце, до сих пор бившееся через раз, немилосердно пропуская удары, теперь будто опомнилось — и Хон наверняка чувствует, как оно срывается в бешеный галоп навстречу ему, сидящему так близко. Его собственная длань дрожит, когда Ким ведёт по его руке, одним длинным плавным движением, соединяет в их ладони, кожей кожи. Подлинное чудо трепещет под его прикосновением.

[indent]— От того, кто уже мёртв для меня, и для всех. От того, кто причинил мне боль, но не душевную, а телесную и за это судьба его наказала, — хриплым полушёпотом отзывается Хва, свободной рукой отводя со лба Хонджуна непослушную чёлку, чтобы не мешала тонуть в нём.

[indent]— Наверное, так плохо говорить, но я счастлив, что его убили. Он заслужил. И если бы я знал кто это сделал, то смог бы ему сказать…, — не договаривает Хва, ладонь оглаживает щёку его парня, на мгновение прижавшись к ней, потом скользит ниже, ныряя в короткие густые волосы за ухом. — … спасибо, — Пак знает, чем занимается Хон и на что он способен, а ещё у него странное предчувствие, что именно он замешан в убийстве Мияви. Но это скорее какое-то шестое чувство. Зыбкая неуверенность.

[indent]От слов Кима, Пак чувствует себя обнажённым, и наличие одежды тут было не при чём, как и позывы плоти. Он всегда будет таким рядом с ним, под его взглядом, в облаке его запаха. Пальцы сменяются губами, но их касания остаются такими же лёгкими, почти робкими. Висок, скула, щека, переносица, кончик носа, краешек рта, где прежде пряталась улыбка, сводившая Хва с ума...

[indent]— Хонджун, пойдём в спальню, — интимным шёпотом прямо на ухо. Пак забывается и начинает хулиганить. Не сдержавшись, обводит языком изгибы ушной раковины, вбирая в губы мочку, прикусывая нежно, но ощутимо. Хва внезапно тушуется, чувствуя себя при этом заворожённым безумцем, фанатичным маньяком. — Тебе нужно прилечь, так будет удобнее, — пытается хоть как-то реабилитироваться и объяснить своё предложение, приводя доводы. Пак ничего не имеет против сидеть вот так в обнимку со своим любимым, но Хону ведь не комфортно в таком положении! Хотя, кого он обманывает? В положении лёжа к нему можно будет ещё больше приставать и удобней трогать.

[indent]— М-мне, м-м-мне нужно помыть посуду, — Пак порывисто вскакивает со стула, как ужаленный, от посетивших его неприличных мыслей и охватившего его внизу томления, чувствуя, как загораются кончики ушей под собственными волосами.

[indent]— А я к тебе скоро приду, только приберусь на кухне, — обернувшись, успокаивает своего парня Пак. Ему показалось, что он увидел в его взгляде панику, что Хва сейчас раствориться, как шипучка с витамином «С» в стакане. — Давай-давай, иди в постель, любимый, — беззлобно подгоняет его Пак, не удерживаясь и шлёпая его напоследок вдогонку ладошкой по заднице, прежде, чем Ким отправится в свою комнату. Ему так нравится заботиться о нём, что Хва не в силах устоять от того, чтобы лишний раз его коснуться.

[indent]Меж тем Хва по-быстрому убирает остатки от ужина. Моет пустую пиалу с ложкой, стакан, убирает в холодильник накрытый крышкой суп [останется ещё на пару раз или даже на три], протирает за собой стол с раковиной. Как только все домашние дела переделаны, Пак уже хочет было вернуться обратно к своему парню, но застывает, вспомнив кое-что. Не в уличной же одежде к нему идти?

[indent]— Хон, я скоро. В душ схожу?!, — звенит громко в коридорах комнат, проникая в каждый угол помещения. Похоже то ли на вопрос-разрешение, то ли утверждение, Хва сам не знает, как он звучит. Не дожидаясь ответа, Пак ныряет в ванную комнату. Душ помогает прийти в чувства, не слишком тёплая вода очищает мысли. Бармен без зазрения совести облачается в домашнюю одежду Хона, которую находит прямо в ванной комнате. Возможно, сам Ким её сюда принёс, зная, что она ему понадобится. Очень предусмотрительно и заботливо с его стороны. Его парень безумно чуткий.

[indent]В спальню Пак крадётся почти бесшумно. Нерешительно мнётся в дверном проёме, думая, где расположиться, то ли возле постели, как верный, стерегущий сон хозяина раб, охраняя гробницу со своим фараоном, то ли осмелиться и прилечь рядом. Сонхва выбирает второе, не в силах удержаться от соблазна. Пак, осторожно раскрывает одеяло, ныряя к своему парню, стараясь лишний раз не потревожить и ненароком не задеть его. Хва, очень аккуратно приобнимает со спины Хона, привлекая к себе, поближе к грудной клетке, занимая место большой ложки. Пак мягко целует кожу на шее, утыкаясь прохладным кончиком носа в сгиб.

[indent]— Я люблю тебя, Хонджун, — тихонько нашептывает Сонхва. Ему так нравится называть его по имени. Для него оно становится таким родным. Кожу любимого, остывшую после температуры, хочется отогревать прикосновениями. Обнимать….По-настоящему, крепко, снять одежду и прижаться всем телом, разделить тепло на двоих, обвить руками спину и не отпускать, пока не согреется. Паку до металлического привкуса безумия на языке хочется целовать озябшие плечи, покусывать кожу на шее, чувствовать, как напряжение покидает его, и зарываться носом в любимые волосы, обдавая кожу теплым дыханием.

[indent]И Хва вдруг осознаёт, что никогда ещё в жизни не чувствовал себя настолько…дома. Не в том смысле, который он вкладывает в это слово раньше. Не стены, не крыша над головой, не временное убежище. А что-то другое. Что-то, что находится не снаружи, а внутри. В груди. В том месте, которое он считал давно умершим. Оказывается, оно не умерло. Оно просто ждало. Всё это время. Все эти долгие, бесконечные годы.

[indent]Хва в который раз не может перестать задаваться вопросом – почему, вот этот вот самый человек, его любимый, между прочим, человек, который решает любую проблему даже не по щелчку пальцев, а задействовав какую-то древнюю оккультную магию, не в силах позаботиться о себе?! Хонджун с такой легкостью договаривается со своим помощником, чтобы тот купил всё необходимое для пса Кинга, с таким трепетом оставляет всё нужное для Пака в ванной, вплоть до зубной щётки [кстати Хва нарочно её проигнорировал, воспользовавшись Хонджуновской] и ровно с точно таким же отчаянным мизерным внимание по отношению к себе самому не делает для своей персоны ничего! Сонхва безусловно возмущен где-то внутри себя, но просекает эту фишку.

[indent]Пак наматывает мысль на длинную прядь волос в своём так и нераспущенном пучке, как в дальнейшем можно будет манипулировать Хоном, дабы тот не забывал и о себе, о своих хотелках. И Хва будет ключевой фигурой в его маленьком коварном плане. Ведь его парню так нравится что-то делать для него. А у Хва только одно же желание – сделать Хонджуна самым счастливым, быть рядом с ним, быть вместе с ним. Что он и намерен продолжать всегда делать, ведь Сонхва его неотъемлемая часть.

[indent]Весь мир Пака сузился до губ Кима.

[indent]Прежде чем Сонхва успевает что-то ещё добавить, сказать, спросить, выдохнуть имя Хона, его собственные руки уже располагаются на лице любимого. Ладони, прохладные снаружи с самого рождения, но стремительно согревающиеся от прикосновения к коже его парня. Пак притягивает его к себе, и губы находят его губы в почти болезненном, отчаянном поцелуе.

[indent]Это голодный, лишенный всяких предисловий поцелуй человека, который пару дней был в агонии, переживая за Хона и наконец-то нашёл свое спасение. В нем теперь есть всё: и тоска, и ярость от вынужденной разлуки, и страх, и безумное облегчение от того, что Хонджун не иллюзорный мираж, что он действительно с ним, здесь, в одной постели, в его руках, настоящий. Он целует Кима так, будто хочет впитать в себя сам его воздух, его сущность, стереть всё расстояние и время, что их до этого разделяло.

[indent]Пак слушает дыхание своего парня — прерывистое, неровное, как ритм только что начавшегося сета музыкальных треков, которые Хонджун хранит и подключает через usb за пультом своего проигрывателя. Слушает биение собственного сердца, которое заполошно стучит где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, всё ещё сжимающее край его пижамы. Хва даже не замечает, в какой момент ладони перемещаются с лица, чтобы схватить его за верх спальной одежды, будто его парень собирается сбежать.

[indent]Сонхва перестаёт думать. Перестаёт просчитывать каждый шаг. Перестаёт взвешивать каждое движение, каждое слово, каждый вдох — всё это рассыпается в прах в одно мгновение, стоит Хонджуну ответить ему взаимностью, признаться в любви своим бесконечно благозвучным голосом.

[indent]Хва хочет, чтобы Ким овладел не только его душой, сердцем, губами, но и всем телом. Хва хочет, чтобы Хон обладал им. Хва хочет принадлежать только ему одному. Каждой своей частью. До конца.

[indent]Горячие ладони Хва сами находят себе место на бёдрах Кима. Движение Пака выверенное, твёрдое, уверенное, без тени сомнения. Пальцы ложатся на мягкую ткань пижамных штанов, ощущая под ней тепло живой кожи, напряжение мышц, дрожь, которая пробегает по телу Хона в такт его собственному сердцебиению. Большие пальцы Сонхва скользят к выступающим косточкам, очерчивают их, надавливают — не больно, но требовательно. Пак притягивает его ближе — резко, жадно, не оставляя пространства для манёвра. Теперь между ними не остаётся ничего: ни воздуха, ни сомнений, ни страха. Только жар, исходящий от двух тел. Только прерывистое дыхание, смешивающееся в один ритм. Только губы, разделённые миллиметром, который Хва в который раз собирается уничтожить.

[indent]— Мой родной, — выдыхает Пак. Его шёпот звучит вовсе не как молитва, не как просьба, а как утверждение, как факт, как единственная истина, в которой он был абсолютно уверен. Ким Хонджун – его. Только его. Следующий поцелуй Сонхва вновь далёк от лёгкого крыла бабочки, благоговейного и благопристойного. Это поцелуй жадного до Хона человека, который долгие годы не знал пищи и вдруг почувствовал её вкус. Глубоко. Поглощающе. Неудержимо.

[indent]Одна рука Пака скользит вверх по спине своего парня, прижимая его ближе, вдавливая в себя, стирая последние сантиметры между их телами. Пальцы снова впиваются в ткань пижамы, сминая её, удерживая, не позволяя отстраниться. Другая рука остаётся на бедре, сжимая его с силой, которая, наверное, должна была обжечь, но Пак не может остановиться. Он хочет чувствовать его. Всего. Каждую клетку. Каждый миллиметр. Вкус Хонджуна заполняет его рот — что-то пряное, что-то пикантное, что-то сладкое одновременно, что-то такое родное, будто он знал этот вкус всегда, просто забыл, а теперь вспомнил. Пак пьёт его жадно, не в силах насытиться, углубляя поцелуй снова и снова, сплетая языки в медленном, тягучем танце. Пока из горла не вырывается звук. Низкий, грудной, почти болезненный стон, что он больше не может сдерживать.

[indent]Он отрывается от уст любимого ровно настолько, чтобы увидеть его лицо. Затуманенные глаза, припухшие губы, сбитое дыхание. — Хонджун, я не могу контролировать себя, когда ты рядом, — выдыхает Пак, касаясь губами его щеки, скулы, уголка рта. — Ты так вкусно пахнешь. Мне хочется пропахнуть тобой насквозь, — Хва снова приник к его губам, на этот раз медленнее, глубже, почти лениво, но от этого не менее жадно. Пальцы зарываются в волосы его парня, восхитительно гладкие, мягкие. Он сжимает их, перебирает, тянет — и чувствует, как Хонджун отвечает на это движение, льнет к нему, прижимаясь ближе.

[indent]— Я не могу остановиться, я не в силах остановиться, — губы Хва скользят по челюсти Кима, по шее, к яремной ямке, где пульс бьётся часто-часто, как сердце трепыхающейся колибри, что нацелена взлететь. Пак прижимается губами к этому месту, чувствуя, как под кожей бьётся жизнь, и это самое совершенное и удивительное, что он когда-либо ощущал. Хва аккуратно втягивает кожу, подсасывает, оставляя влажный след.

[indent]Пак проводит языком по ключице, ощущая такой родной привкус кожи, смешанный с запахом геля и чем-то ещё, чем-то глубоким, личным, принадлежащим только Хонджуну. Он хочет пить и наслаждаться этим  запахом, дышать им, утонуть в нём.

[indent]— Я хочу…, — Пак запинается, поднимая взгляд к глазам своего парня, — Я хочу всего, сразу, — пальцы Хва всё ещё сжимают бедро любимого, прижимая его к себе, не отпуская. Дыхание бармена сбивается, сходя на хрип, а губы всё ещё горят от поцелуев. — Скажи мне, что я не одинок в этих желаниях и что ты тоже этого хочешь, — Пак проводит подушечкой большого пальца по нижней губе Хона, всё ещё влажной, всё ещё припухшей. Хва накрывает вновь его уста поцелуем, его язык скользит по губам его парня, очерчивая контур, проникая внутрь.

[indent]— Я никуда не уйду, — Пак медленно, неохотно отрывается, чтобы перевести дыхание. Их лбы соприкасаются, дыхание смешивается — горячее, прерывистое. В темноте комнаты глаза Сонхва блестят, как у хищника, но в них читается та самая уязвимость, которую он показывает лишь своему парню. Пак обхватывает бережно и обходительно его лицо ладонями, приподнимая, чтобы посмотреть на него. В глаза. В самую глубину. И там, на дне тёмно-янтарного омута с мандариновыми дольками, он видит своё отражение.

[indent]— Слышишь, любимый? Я здесь. Я остаюсь. Навсегда. Навечно, — Пак медленно, с какой-то почти ритуальной тщательностью, начинает задирать ткань Хоновской пижамной кофты вверх. — Ты же помнишь нашу первую встречу?, — его пальцы касаются каждого ребра, каждой новой открывшейся ему части Кима, и он пристально следит за его лицом, ловя каждую смену выражения. Когда верх одежды застревает на уровне грудной клетки, он на мгновение останавливается. В радужке взора вспыхивает новая, более глубокая лава. — Ведь я уже тогда нацелился поселиться прямо вот здесь, — Пак не стал стягивать пижаму дальше, а вместо этого наклоняется и прижимается губами к теплой коже чуть ниже, у самого края, туда, где бьётся пульс.